Недолгий век его величества

Морские порты Находки, как лакмусовая бумага отражают состояние российской экономики, дают представление об экспорте и импорте. Если каких-то три-четыре года назад причалы были завалены круглым лесом, то теперь эту нишу занимают исключительно уголь, нефть и металл.

А куда же подевалась древесина — основная статья государственного дохода, начиная с эпохи Петра Первого? Помню в советское время, бытность лесоэкспортной базы, её директор Николай Григорьевич Поздняков убеждённо утверждал, что Его величество русский лес никогда не уйдёт с мирового рынка. Ан, нет, всё-таки ушёл. Точнее, ушли искусственно, не до конца осознав, как временными мерами подрывают целую отрасль, лишив заработка и смысла трудовой деятельности десятки тысяч людей, в том числе, в Находке.

Казалось бы, всё делается верно. Лесопромышленники уничтожают самый зрелый лес, губят матушку-природу. Запретительные меры позволят сохранить тайгу для потомков. Но получилось обратное — деревья стареют, превращаются в сушняк, гниль. Это всё равно, что не выкопать своевременно картошку, не убрать с полей хлеб и не сорвать с веток яблоки. Безудержные пожары охватили Урал, Сибирь, Дальний Восток. Бороться со стихией оказалось некому.

Чиновники, принимавшие решение об увеличении ставки таможенной пошлины на необработанную древесину, полагали, что тем самым стимулируют производство пиломатериалов. Этот продукт индустрии будет продаваться на внешнем рынке гораздо дороже, следовательно, принесёт больше прибыли в государственный бюджет. И опять прогадали. Наши доски и детали домостроения оказались не конкурентоспособными. Слишком увесистой оказалась в их себестоимости доля затрат на электроэнергию, железнодорожную доставку, судовой фрахт.

Допустим, чтобы привезти из Иркутской области в Находку кубометр досок, надо заплатить железнодорожникам 71 доллар. Затем, 30 долларов судовладельцам, 7-8 — портовикам. Опять же, процентов 20 от стоимости продукта, отдать таможенникам. Да, и продать пиломат в Японии довольно сложно из-за конкуренции с местными предприятиями, канадцами и новозеландцами. В результате оказывается, что заниматься производством пиломатериалов в России не такое уж прибыльное дело, как казалось там, наверху. Гораздо выгоднее и правильнее, как в петровские и советские времена, продавать круглый лес.

Между тем необработанная древесина тонким ручейком продолжает сочиться из России на рынки Японии, Китая и Европы. В Находке её перевалка организована лишь в морском рыбном порту. Здесь в отличие от других стивидорных компаний решили не засорять территорию и близлежащие улицы угольной пылью. Перегрузка леса гораздо экологичнее для природы и безопаснее для здоровья человека.

Ежегодно с причалов НМРТП производят отгрузку около 400 тысяч кубометров необработанной деловой древесины. Принадлежит она малайзийской компании "Римбунан Хиджау", ведущей заготовки в бассейне реки Сукпай Хабаровского края. Унылы и сосредоточены лица азиатских менеджеров. Компания оказалась своеобразной жертвой долговременных обязательств и вынуждена заниматься экспортом исключительно себе в убыток.

Представьте себе, что стоимость круглого леса на мировом рынке составляет около 90 долларов. Опять же, ставка таможенной пошлины - 25 процентов. Доставка кубометра необработанной древесины по ж.д., около 20 долларов. Судовой фрахт 20-30 долларов. Сколько же остаётся бедным акционерам "Римбунан Хиджау"? Стоило ли им ещё в 1997 забираться в джунгли Сукпая, строить здесь дороги и вахтовые посёлки, чтобы в 2012 году оказаться в таком прогаре?

И всё-таки эпоху Его Величества круглого леса отпевать рановато. Лесопромышленники возлагают надежды на вступление России в ВТО. Эта мера позволит значительно снизить таможенные пошлины на круглый лес и сравнять их с мировыми требованиями. Экспорт делового пиловочника со временем должен возродиться. Вот только создавать лесозаготовительную отрасль придётся почти с нуля, слишком велики оказались потери техники и грамотных людских ресурсов.

Юрий БОНДАРЧУК

По Даубихезе

Зимними вечерами люблю рассматривать карту Приморского края, намечать новые маршруты, вспоминать хоженые тропы. Вот, например, ничего не говорящее для многих, название Синегорка. Эта речка, берущая начало среди вершин Синих гор, когда-то называлась Даубихеза и переводилась с китайского, как Приток большой северной реки.

Почему она манила? Люблю делать открытия. Особенно там, где нет дорог и даже обозначенных туристами направлений. А что, если подняться вдоль артерии на хребет, перевалить и спуститься вниз на противоположном склоне? С кем встречусь? Какими приключениями? Неожиданностями?

Свой путь на Синий хребет я проложил в конце июля, далеко не самом удачном месяце для путешествий. Но обстоятельства позволили иметь несколько выходных дней и игнорировать представившуюся возможность, было жаль. Поездом доехал до Чернышевки, на попутной добрался до леспромхозовского участка. А дальше двинулся пешком по правому берегу Даубихезы.

Уже в 10 утра стояла жара под 30 градусов. Тени манчжурского ореха, ясеня, клёна, в основном растущие в пойме, спасали мало. Как всегда в тайге, цепко привязались какие-то мошки, непрерывно вьющиеся перед лицом и почти не реагирующие на попытки отпугнуть их рукой.

Тропа закончилась через несколько километров после посёлка и упёрлась в хуторок из двух добротных домиков и сарая. Странно, ни собак, ни людей вокруг. Обошёл строения. Заглянул в открытую дверь – кровати, столы, шкафчики, куча бутылок из-под водки.

В углу на диване храпел явно не трезвый широкоплечий парень в белом халате. Когда его растолкал, обрадовался, предложил выпить. Рассказал, что хуторок - станция изучения энцефалитных клещей. Работают здесь научные сотрудники из Москвы. На выходные все уехали в Арсеньев, оставив парня за сторожа с канистрой спирта.

Отхлебнув несколько глотков из кружки, научный сотрудник продолжил сон, а я – подъём на Синий хребет. Постепенно речка превратилась в быстрый ручей с омутами и водопадиками. Лиственный лес – в хвойник, с кедрами и елями. Я понял, почему станцию по изучению клещей, установили именно здесь. Нигде, ни до, ни после не встречал столько кровососущих тварей. Приходилось осматривать себя через каждые 10-15 минут, опасаясь присасывания.

Хищные насекомые подстерегали путника в траве, на высоте до колена. Затем бодро ползли вверх по одежде в поисках открытого участка тела.  Сначала я собирал тварей на веточку и прижигал увеличительным стеклом, потом резал пополам ножом, в дальнейшем просто сбрасывал с себя щелчком.

Едкий пот щипал глаза, сердце колотилось, словно барабан. Неожиданно неподалёку, выше меня послышался шум. Точнее, громкий топот и хруст ветвей. Так, будто бы кто-то гнал перед собой стадо слонов. На всякий случай, я спрятался за толстый     ствол ильма.

На полянку перед ручьём выбежала енотовидная собака. Оглянулась по сторонам и бросилась, поднимая брызги, на противоположный берег. За ней показалась крупная, с домашнюю корову, изюбриха с телком. Но тот, кто напугал их, остался невидимым. Кто это был? То ли тигр или рысь? То ли скатившийся с сопки камень? Мне оставалось только гадать.

 Я рассчитывал, что поднявшись на вершину Синего хребта, легко перевалю на западный склон. Однако не тут-то было. На высоте обнаружилось обширное плато, почти сплошь покрытое завалами. По солнцу определил направление и побрёл сквозь бурелом, переплетая усталыми ногами по чавкающим болотцам.

Тучи мошкары и комаров вились надо мной, стараясь прокусить куртку с капюшоном. Но самым страшным «зверем» оказались громадные, с палец, оводы. Крепкие, упитанные, злые – они пикировали словно истребители. Иногда их атаки достигали успеха и я чувствовал, как жала с хрустом проникали сквозь ткань и кожу. Естественно, устраиваться на отдых в подобных условиях или ночевать было смерти подобно.

Наконец начался спуск. Остановившись, с полуторакилометровой высоты, осмотрел открывшуюся панораму. На горизонте дымил спасский цементный заводик. Перед ним расстилались золотистые поля. А далеко-далеко на западе скорее угадывалось, чем виделось, озеро Ханка.

Вскоре я вышел на зверовую тропу. Так же внезапно, как началась, она закончилась. Пришлось прыгать вниз по валунам, поросшим густыми мхами. Самое неприятное заключалось в том, что трудно было угадать очертания камней и тогда ноги проваливались в щели. Признаться, боялся нанести себе увечье.

На высоте метров 600 начался ручей. Идти стало легче. В воздухе уже запахло вечерней сыростью. И, когда я неожиданно увидел замаскированное под скалой зимовьё, даже решил было устроить привал. Но, зная расписание поезда на Владивосток, передумал. До отхода оставалось целых семь часов! Неужели за это время не успею добраться до станции?

Внизу меня ожидал сюрприз – огромная пасека. Владельцы качали мёд. Они расспросили с интересом о моих приключениях. Но, увы, сладким продуктом угостить пожадничали. Я вышел на берег Вишнёвского водохранилища, снял с себя одежду и внимательно осмотрел. В складках нашёл ещё несколько клещей. После этого, с удовольствием окунулся в прозрачную гладь, поплавал и усталость, как рукой сняло.

Владимир ЧЕТВЕРГОВ

Дорога домой

Каждое утро спешу на работу. Прихожу раньше всех, планирую день. А когда приходят товарищи, то уже знают, что надо делать. Это моё естественное состояние на протяжении десятков лет.

Так же естественно вечером спешу домой. Здесь моя крепость, источник сил и вдохновения, поддержка в трудную минуту. Причем, замечал несколько раз, когда еду днём через перекрёсток с поворотом к дому, рука машинально поворачивает руль, как-будто её тянет магнитом. Случается, поворачиваю, проезжаю несколько сот метров, потом смеюсь над собой: “Надо же, не заметил, как проскочил”.

Дорога к дому — естественная тяга человека, да и любого животного. Птица отчаянно защищает гнездо, собака будку и ярость борьбы за правое дело утраивает силы, помогает преодолеть любого врага.

Вспомните детство. Загуляешься с друзьями допоздна, не замечаешь время. Тут, где-то вдалеке, слышишь голос матери: “Володя, пора домой!” И летишь, словно на крыльях, чувствуя себя виноватым за то, что не сделал это раньше.

Мы, родители, прекрасно понимаем, когда у детей вырастают крылья и пора им отправляться в самостоятельный полёт. Иногда умышленно затягиваем этот период подольше. Наша любовь глубока, а опасностей сейчас так много. Обманут, затянут, совратят.

Наш сын готовился к отлёту. Пробовал свои силы, удалялся от родительского очага на большие расстояния, отлучался на несколько месяцев. Прикидывал, где жить будет лучше и интереснее.

Признаюсь честно, разлуки с Евгением проходили тревожно. Мы с женой сдерживали себя, чтобы не звонить слишком часто. Просыпаясь ночами, вглядывались в окна, где только море и звёзды над сопками. Крепко засыпали, когда видели свет фар вдоль улицы и машину на площадке перед домом.

В тот день, ровно год назад и я, и жена впервые чувствовали себя спокойно. Женя - с одноклассниками, автомобиль его - надёжен. Но эта тишина была обманчивой, как перед войной. После праздника в клубе, в четыре утра, сын не повернул на дорогу домой, стал развозить друзей и уснул за рулём.

Сегодня, 4 января, годовщина гибели Евгения Четвергова-Коперника.

Владимир ЧЕТВЕРГОВ

Рождённый под Чандолазом

Как важна осторожность среди тех, кто ведёт приключенческий образ жизни! В Приморском крае таких авантюрных рискованных людей немало. На днях я встретился с фотохудожником Владимиром Мараткановым по поводу не самому приятному. Год назад погиб интересный человек, неутомимый путешественник – Валентин Семененко. Да и сам Владимир пришёл в телестудию с гипсовым корсетом. По собственному признанию, неожиданно для себя получил тяжелую травму.

- Владимир Сергеевич, что произошло? Вы такой физически крепкий, опытный человек и вдруг оказались на больничной койке.

- Сам не понимаю. Только за этот год совершил несколько сложных переходов по тайге и пустыне. Выпутывался из самых невероятных ситуаций. А произошел нелепый случай – упал с дерева и сломал несколько рёбер.

- Как вас угораздило на него забраться?

- Ехал во Фроловку за мёдом к знакомому пасечнику. Увидел поляну, заросшую бояркой. Выбрал самое большое и рясное дерево, забрался на самую верхушку. Тряханул, как следует и… потерял сознание. Очнулся на руках товарища, болела голова и грудь. Оказалось, сломал несколько рёбер. Пришлось проваляться на больничной койке несколько недель.

- Выздоровление идёт нормально? Когда совершите очередной поход?

- Очень тяжело пережил этот случай. Грудь болит до сих пор. Укоряю себя, ведь ягоды росли и на низких кустах. Нет, пожадничал. Так что, придётся повременить с походами до весны.

- Владимир Сергеевич, давайте перейдём к теме, ради которой мы собрались. Вы хорошо знали Валентина Семененко. Он поражал всех своими способностями, здоровьем и невероятными физическими данными. Был народным целителем. И вдруг… смерть. Как это случилось?

- Я с ним дружил, не раз ходил в походы. Честно признаюсь, получив печальную весть, испытал шок. Причём, ладно бы Валентин погиб, сорвавшись со скалы, замерзнув в тайге на морозе или от лап дикого зверя. Нет, сам себя заморил голодом немыслимым экспериментом. Решил провести без пищи 50 дней. Как народный целитель, он накопил громадный опыт лечебного голодания. Занимался экспериментами над собой в течение 30 лет. Ни один врач не мог с ним сравниться знаниями по этой теме.

- Вы видели его на каком-то этапе голодания? Как выглядел?

- К сожалению, мы только перезванивались. Я в это время находился в походе по Камчатке. А когда вернулся, то снимал скалы на мысе Лапласа, сорвался и сильно повредил ногу. Валентин в период голодания вёл активный образ жизни. Ходил за продуктами на рынок, встречался с учениками, вёл переговоры со спонсорами, был весел. Это было обычное состояние человека, знавшего, что делает. Его знакомая, врач, осматривала Валентина после 30 дней. Выглядел прекрасно, пульс, дыхание были в норме, как у юноши. Хотя Валентину исполнилось 72 года. Однако врач, заметила на ногах несколько подозрительных пятен, вроде сетки лопнувших сосудиков. Посоветовала прекратить эксперимент. Валентин не согласился.

- Можно ли считать, что в какой-то момент целитель перестал себя контролировать и начался необратимый процесс?

- Фактически так и произошло. Закончив голодание, Валентин стал выходить из него. Но организм продолжал себя съедать и пищу не принимал. Как оказалось, у экспериментатора почти исчез желудок и перестал функционировать кишечник.

- Валентина называли народным целителем. Вы лично сталкивались с его мастерством, когда вам требовалась помощь?

- Собственно говоря, знакомство с ним произошло следующим образом. Я замыслил десятидневный поход по хребту Дашаньгуан с озера на горе Ольховой. Чтобы добраться до начального пункта, несколько раз пересекал вброд глубокие реки. Поднялся на вершину из последних сил, совершенно не чувствуя ног и рук. Позвоночник пронзала сильнейшая боль. Едва поставил палатку, рухнул без памяти на рюкзак. На моё счастье на берегу озера находился Валентин Семененко со своими учениками. Три дня этот добрейший человек не отходил от меня. Делал массажи, поил таёжными отварами. Я выздоровел и продолжил маршрут. К слову, спустя несколько лет болезнь возобновилась, но чтобы излечиться, я провёл в больнице целый месяц.

- Владимир Сергеевич, как вы думаете, какие эксперименты народного целителя могли бы пригодиться людям?

- Те же самые, что привели к смерти из-за фанатизма. Он мог бы передать накопленный опыт последователям. У него было множество записей и фотографий об искусстве массажа. Вместе с братом Валентина мы собрали все документы и передали в центральную городскую библиотеку. Возможно, кому-то они покажутся интересными, как практическое пособие. Очень жаль, что при жизни на Семененко многие смотрели как на чудака, отмахивались от его проектов. Теперь целителя нет и я понимаю, что подобная потеря просто невосполнима.

- Какие экспедиции Валентина вам теперь кажутся уникальными?

- Я просмотрел более 300 дисков со съёмками о походах. Неутомимый путешественник побывал на всех вершинах Сихотэ-Алиня. Причём, с собой всегда брал музыкальные инструменты, чаще всего аккордеон. Играл для себя, для друзей, получал большое наслаждение от музыки. Не знаю, повторит ли кто его путь. Валентин родился в Приморской деревне Ворошиловке под Чандолазом, путешествовал по Приморью более 50 лет. Думаю, вряд ли найдётся в наше время подобный энтузиаст.

- Что можно сказать о здоровье целителя, есть поговорка, прежде чем лечить, исцелись сам?

- В этом отношении Валентин был уникален. В 60 лет освоил все позы йоги. Демонстрировал нам фигуры посильные только молодому, выдающемуся гимнасту. Среди зимы часто путешествовал в совершенно лёгкой одежде, ночуя в неприспособленной для морозов палатке.

- Память о человеке жива, пока живы друзья. Каким образом этот этап сделать более продолжительным?

- В одном из номеров литературного журнала «Дальний Восток» я поместил очерк о Валентине Семененко. Затем опубликовал рассказ в приморском издании союза писателей «Изба-читальня». В настоящее время готовлю к печати серию фотографий путешественника и целителя. Ещё раз подчеркну, что по-настоящему мы начинаем ценить людей и восторгаться ими только после их смерти. В реальной жизни идём мимо них или считаем, что они создают помеху для нашего движения.

Вёл беседу Владимир ЧЕТВЕРГОВ

Агаты Правой Малазы

Геолог из Находки Вячеслав Петров вернулся из очередной экспедиции. Пять дней провёл в таёжных дебрях вместе с сотрудниками хабаровского и тындинского музеев. Где был и что делал? – мои первые вопросы к неугомонному искателю приключений.

- Вместе с научными сотрудниками я побывал в верховьях реки Правая Малаза и показал им самое крупное в Приморье месторождение уникальных агатов. Они слышали о нём раньше и только теперь нашли время взять образцы самоцветов для экспозиций дальневосточных минералов.

- Как давно вы знали об этом месторождении?

- Впервые я здесь работал в составе экспедиции ЮТГРЭ – Тихоокеанской геолого-разведочной – в 70-х годах. Провели здесь три дня. Определили размеры и примерный объём. Побывав здесь недавно, увидел, что идёт интенсивный грабёж самоцветов.

- Кто грабит?

- Мы встретили здесь коллекционеров и ювелиров из Владивостока, Мурманска, Крыма. Я знаю, что огромное количество камней, более трёхсот тонн, было вывезено в Германию в 90-е годы под видом строительного материала. То есть, всё идёт, как положено. Им нужны самоцветы, нам – нет. Это происходит не только вблизи Находки. Грабятся месторождения гранатов за Чугуевкой на реке Ноте, изумрудов в Красноармейском районе.

- Пять дней вы провели почти в зимней тайге. Как организовывали свой быт?

- Самое сложное было добраться до месторождения. От трассы идти к нему почти 10 километров по тайге. Шагать по лесовозной дороге в обход мы не рискнули. Это намного дальше, нет мостов, в выбоинах и глубоких колеях полно воды. Поэтому, несмотря на поздний вечер, рискнули двигаться прямиком по азимуту. К месту добрались только в первом часу ночи. Сразу установили палатки, я развёл костёр и приготовил ужин. На следующий день уже приступили к раскопкам камней. Самоцветы представляют собой сферы килограммов на 20. Обычный человек прошёл бы мимо такого шара, не обратив внимание. Например, водители лесовозов, если встречают на дороге глыбы агата, разбивают кувалдами, чтобы не мешали движению или забивают ими лужи. В дальнейшем продолжали ночевать в палатках.

- Дикие звери не докучали?

- Несмотря на опыт и знание тайги, иногда меня охватывал непонятный жуткий страх. Утром осматривал местность вокруг бивака и обнаруживал в нескольких шагах следы медведя или тигра. 

- Насколько мне известно, неподалёку от месторождения прокладывается ЛЭП. Не затруднит ли высоковольтная электролиния добычу минералов в будущем?

- Просека для ЛЭП проходит как раз вдоль ключа, где залегают самоцветы. Так удобнее строителям. Конечно, сравнивая стоимость агатов на рынке, можно было бы тянуть линию несколько в стороне, чтобы не мешала будущей разработке карьера. Но пока государству и бизнесу не до ценных камней. Когда придёт их пора, никто не знает.

- Можно ли считать, вашу экспедицию удачной?

- Вполне. Музеи Хабаровска и Тынды в скором времени откроют экспозиции дальневосточных самоцветов. Среди камней будут агаты и аметисты Правой Малазы. Кроме того я обозначил центр месторождения.

- Есть ли опасение в том, что это скопление самоцветов будет уничтожено в ближайшие годы?

- Думаю, нет. Несмотря на продолжающийся грабёж, Сергеевскому месторождению агатов уничтожение не грозит. Представьте себе, грабёж идёт с 1975 года, казалось бы, выбрано всё. Но, едва пройдёт дождь и река поменяет русло, открываются новые и новые глыбы минералов. А что там, в глубине сопок, никто не подсчитывал. Наверное, сотни тысяч тонн драгоценностей.

Записал Владимир ЧЕТВЕРГОВ

Рекс из Никитовки

Удивительные собаки в таёжной деревне. Они маются от безделья у крыльца, дремлют на солнышке, высунув язык. Но стоит, скрипнув дверью, выйти во двор и двинуться по улице, сразу настораживаются. А когда ступишь за околицу на таёжную тропу, словно нехотя встряхиваются и бредут сначала позади, потом впереди, оглядываясь, не передумал ли человек вернуться. И, если не вернулся, бодро тропят дорогу, забегая метров на сто, возвращаясь, что-то без устали вынюхивая и выглядывая.

С этим явлением я впервые столкнулся в Никитовке, где заночевал у охотоведа Анатолия Алимасова. С вечера мы рассмотрели с ним карту местности. Меня привлек маршрут на Бельцово, где мечтал побывать давно. Сельцо упоминал в своей книге ещё Пржевальский, как телеграфный пункт линии связи Хабаровск-Ольга. Расстояние от Никитовки до него, примерно, 24 километра по прямой. Разделяет населённые пункты высокий горный хребет.

Ранним октябрьским утром я двинулся в путь и через несколько минут, заметил рванувшего за мной, крупного, очень приметного пса. Сказать, что не обрадовался, было бы неправдой. Всегда приятно идти по дебрям, когда впереди бежит, предупреждая об опасности, четвероногий друг.

Рекс, я назвал так собаку условно, не принадлежал ни к лайкам, ни дворнягам. Это чистый сеттер красноватого оттенка. Когда-то его оставил на время в деревне орнитолог из Владивостока. Здесь пёс заматерел, освоился и составил компанию дружной охотничьей своре, поменяв специализацию с пернатой дичи на зверя.

Постепенно иней спал, уступив место обильной росе. Мы оба вымокли, но продолжали непрерывно шагать по реке Белой, притоку Уссури, перебираясь, то на левый, то на правый берег, используя павшие стволы ильмов и ясеней. В одном месте Рекс облаял, вспрыгнувшего на верхний сук колонка. Зверёк зло фыркал, шипел по-кошачьи, однако убегать не торопился, демонстрируя презрение к опасности и нашей компании.

Поняв, что человек не обнаружил особого интереса к потенциальной добыче, пёс бодро рванул дальше и вскоре выгнал на просеку прикорнувшего в завале козла. Тот, недолго раздумывая, быстро ретировался. Его серый силуэт стрелой мелькнул вдоль каменной россыпи, оставив в памяти красивый прыжок мускулистого тела.

Следующей яркой картиной явилась поросшая лесным орехом большая поляна в кедровнике. Открыл я её случайно, потянувшись за роскошной, свесившейся над тропой кистью винограда. Поднял голову выше и увидел, что гибкие лозы образовали над пространством обширную крышу, метров тридцать в диаметре. С удовольствием походил под ней некоторое время и покинул с сожалением, обязуясь посетить приятный уголок ещё когда-нибудь.

Дальнейший маршрут уже ничем особо не радовал. Я поднимался круто вверх, обливался потом и мечтал быстрее добраться до водораздела, чтобы найти облегчение по дороге вниз. Попавшаяся на спуске самостоятельная стайка домашних свиней среди дубняка, дала повод предположить о близости Бельцово. Но идти пришлось ещё километров пять, прежде чем заметил впереди крыши изб и синевшую среди ветвей полоску Даубихэ.

В селе решил остановиться дня на два. Уже договорился о ночевке с местным жителем, в одиночку строившим себе замысловатый терем на окраине. Даже расположился, бросив рюкзак, в летней кухне. Однако весь план расстроил Рекс, затеявший жесткое выяснение отношений с псом хозяина, изгнав того с собственной будки.

Пришлось извиниться и срочно возвращаться назад в Никитовку, совершенно не передохнув. Близилась ночь, показались первые звёзды. На моё счастье, выглянула над сопками полная луна. Из-за деревьев меня облаивали изюбри, сверкая в глубине чащи изумрудными глазами.
Машинально брёл, спотыкаясь о валуны, вдоль русла какого-то ручья. Интуиция подсказывала, направление выбрано верное, строго на запад. Рекс, не чувствовал вины, периодически подбегал ко мне, словно подбадривая и вдохновляя. Я трепал ему уши и гладил, унизанную репейниками спину, тем самым показывая, что не держу никакой обиды. Изредка надо мной проносились невидимые любопытные совы и я ощущал их бесшумный полёт по потоку воздуха, образованного сильным взмахом пушистых крыльев. Боялся одного, чтобы летающие пикировщики не вцепились когтями в голову.

Ночная тайга была наполнена бурной жизнью и страхом человека, оказавшегося перед дикой таёжной природой вдвоём с беспечным ирландским сеттером.

Владимир ЧЕТВЕРГОВ

Миска мёда на столе

Вот она, моя кепка. Легко узнал бы из тысячи. Над козырьком прикручена звезда офицера советской армии. Купил её в Харбинском универмаге, а кокарду в антикварном магазине. Сейчас она красуется на голове продавца мёда. Но я-то не в обиде. Хорошо знаю, каким образом оказалась у нового хозяина. Ну, а он вряд ли догадывается, кто стоит у прилавка.
Дело было пять лет тому назад. Я решил пройти пешком по правому берегу Уссури до Кокшаровки. В районе Краснояровки перебрался через реку. Здесь она шириной метров 80 и глубиной в среднем до метра. И тут оказался перед неизвестным населённым пунктом, огороженным по периметру жердями.

По правде говоря, я слышал, что где-то в этом районе находятся развалины староверческого села Степного. Ещё удивился подобному названию среди тайги. Видимо, дали в память о прежнем месте жительства. Теперь здесь остался целым лишь один домик, служивший кому-то охотничьим зимовьём.

Нахлынувшая грусть быстро развеялась, когда по едва заметной тропинке углубился в заросли лимонника вдоль русла. Кругом ни души, только мошки назойливо вьются перед глазами. А сбоку шумит мощный поток самой длинной реки Приморья.

На ночевку остановился на широкой песчаной косе часов в шесть вечера. Конечно, можно было прошагать до темноты еще километров десять, но для этого пришлось бы ещё раз пересечь реку в брод. Глубины я не знал и промокнуть в общем-то не желал. Кроме того, лучшего места для ночлега трудно было сыскать. Коса продувалась лёгким ветерком, что создавало для кровососов непреодолимое препятствие. Да и песочек за день прогрелся, гарантируя тепло под боком до самого утра.

Я разобрал закидушку, насадил на три крючка по кузнечику и забросил подальше от берега. Теперь оставалось набрать для костра сухого хвороста и поставить на огонь видавший виды котелок. Вскоре тревожно зазвенел колокольчик на леске. Так рваться может только крупная добыча.

Поймалась плеть, рыба похожая на сома, но тоньше, с тремя острыми костяными плавниками. Разделав её, положил в бурлящий кипяток. Через некоторое время добавил соль, перец и лавровый лист. Всё, простейшая уха готова к употреблению.

Ночь прошла сравнительно спокойно. Лишь иногда просыпался, смотрел на яркие звёзды, в тайге они особенно близки, и вслушивался в шум воды. Река делала поворот между скалами и её поток отчаянно бурлил, издавая разнообразные звуки. То, казалось, стучит по рельсам железнодорожный состав, то, словно, рычал громадный неведомый зверь, обижаясь на прилёгшего неподалёку непрошенного соседа.

Утром я доел остатки ужина и провёл разведку. Тропа вдоль правого берега заканчивалась тупиком с большой пасекой. Над ульями клубились пчёлы, запасая последний нектар осенних цветов. Привязанная у двери дома большая собака, несколько раз гавкнув, лениво залезла в будку.
На двери висел своеобразный барометр. Закреплённая сухая ветка какого-то дерева упиралась в надпись «ясно». Ниже были надписи «хмуро», «дождь». Видимо, ветка реагировала на степень влажности воздуха и позволяла хозяину строить собственные прогнозы погоды.
Зашел в избу. Всё, как обычно - большая печь, железная кровать у стенки, два окна. На столе керосиновая лампа, миска с мёдом и ломоть хлеба, вроде приглашения отведать угощение. Я не отказался, отведал и запил колодезной водой.

Подумал, как бы отблагодарить пасечника? Увидев на вешалке старую дерматиновую фуражку, натянул на голову, а взамен повесил свою с длинным козырьком и околышем. Уже в Кокшаровке узнал, что пасека принадлежит некому Симону из Саратовки…
И вот мы повстречались на рынке в Находке, за полтысячи километров от того таёжного, дикого уголка. Пасечник, заметив мой интерес, стал нахваливать мёд, показывая, где липовый, где цветочный, где диморфантовый.

Я поднял банку липового и сказал:
- Здравствуй, Симон.
Пасечник удивлённо склонил голову к правому плечу и произнёс:
- Здравствуй, человек. Только я не Симон, а его внук. А Симона хлопнули ещё в тридцать седьмом. Вместе с братьями, пострадал за веру.
- Это я повесил фуражку на вешалку.
- Спасибо, хорошая оказалась вещь, удобная. Заберёшь назад?
- Нет, носи на здоровье. Я твою затерял.

Мы расстались, словно старые знакомые. Но ведь так оно и было на самом деле. Я пообещал заехать к пасечнику как-нибудь, чтобы снять сюжет и подарить диск. Собираюсь успеть к середине октября до снега, заодно наберу кедровых шишек. Говорят, на них в этом году урожай.

Владимир ЧЕТВЕРГОВ.

Предупреждение хозяина

Видели ли вы тигра? Не того, похожего на бесцветную плюшевую игрушку, с замученными глазами и впалыми боками, что в зоопарке. А настоящего, хищного, опасного, ловкого, презрительно злого?
Почему-то некоторым везёт. Не успеют на опушку выйти, вот и он - красавчик. Потягивается, позёвывает, язычок высовывает, зубки показывает. Красота! Снимай, да и только.
Правда, большинству таёжников, промышляющих в дальних урочищах в верховьях рек и ключей, подобное «счастье» не выпадает и за всю жизнь. Сам я прошагал по дебрям не одну милю, но лоб в лоб с амбой не сталкивался.
Конечно, не скажу, чтобы не чувствовал рядом полосатого зверя. Не раз пересекал болотистые тропы с четким свежим следом. Догадывался, где-то рядом за мной следит пара зорких, любопытных глаз. Перехватывало от этой мысли дыхание, лоб покрывался испариной. Однако Бог миловал.
А вот моим друзьям-корневщикам – Сергею, Виктору и Николаю - совсем недавно «повезло». Встретили-таки хозяина тайги. И судя по внешнему виду - глубоким ссадинам, синякам да шишкам – рандеву оказалось не из приятных.

Рассказывают, вечерком, едва начало смеркаться, расположились на берегу Эрдагоу, притоке Даубихэ. Поставили палатку, развели костерок, стали варить кашу. Ароматный дух поплыл далеко окрест. Для голодных людей, протопавших меж скал целый день запах показался прямо райским.
Тут-то где-то с вершины посыпалась вниз щебёнка, словно человек пробежал поперёк. Таёжники подняли головы. Тишина. Решили, наверное, кабарожка сорвалась, услышав человеческий голос.
Пока разложили варево по мискам, совсем стемнело. В шаге окрест повисла плотная чернота. Лишь стволы ильмов освещались пламенем костра, словно ноги огромных, сказочных чудовищ.
Опять посыпалась со звяканьем щебёнка, но уже гораздо ближе. В каких-то метрах десяти. Ну, уж на маленького осторожного оленёнка это никак не походило. Отложив ужин в сторону, Николай крикнул: «Эй, кто бродит, выходи, не то пальну из дробовика!»
Несколько минут люди с тревогой вслушивались в тишину. Она была тугой и враждебной. Лёгкий ветерок зловеще прошелестел по листве. Аппетит пропал.
На галечном берегу кто-то глубоко вздохнул и многозначительно прокашлял. Николай выстрелил вверх дуплетом. И тогда рядом с палаткой раздался леденящий душу рык.
Друзья обомлели. Рык повторился ещё раз. В нём послышалась угроза и смертельная опасность. Сергей бросился сломя голову вниз по реке. Виктор пересёк водную преграду, словно торпеда и, набивая шишки, ломанул сквозь прибрежную лозу. А Николай, обдирая ногти и ладони, полез на сопку, выворачивая камни, лихорадочно хватаясь за колючую аралию.
Всю ночь таёжники провёл на ногах, всё дальше удаляясь от рассерженного зверя. Утро Сергей встретил в районе Гордеевки, Виктор на чугуевской Табахезе, Николай перед мостом Верхней Бреевки.

Домой каждый добирался на попутном транспорте, вспоминая происшествие как дурной сон. Встретившись, обменялись впечатлениями и решили, что корневать никогда больше не пойдут. Предупреждение хозяина тайги для них оказалось последним.
Владимир ЧЕТВЕРГОВ

Встречи в пути

Приморский край пронизывает сеть грунтовых дорог. Большинство из них осталась от времён, когда вовсю велись лесозаготовки. С той поры часть путей заросла и сравнялась с тайгой, а часть превратилась в едва заметные тропы и зимники. По этим "дорогам" я шагаю иногда через перевалы и сквозь дебри, наслаждаясь роскошью ходить пешком.
Так, однажды, добрался, преодолев плато, до Николаевки Михайловского района. Магазин был закрыт на обед и я присел на лавочку в ожидании продавца. У трассы на Штыково стояли кучкой подростки, глазея то на мчащиеся изредка машины, то на одинокого велосипедиста, лениво снующего из одного конца деревни в другой.

- Скучно, наверное? - поинтересовался я у самого старшего, лет 17 на вид парня.
- Не-а, - ответил он равнодушно. Без желания продолжать разговор, поддел носком ботинка камешек.
Тот высоко подскочил и отлетел в глубокую лужу метров за двадцать.
- Ого, Серый, даёшь! - восхитились товарищи и дружно принялись подбивать крупную щебёнку, целясь в лужу. Напулявшись, опять молча уставились на трассу и одинокого велосипедиста.
Район, а тем более деревня были мне незнакомы и я захотел получить хоть какую-то информацию.
- Чем у вас здесь люди занимаются? - поинтересовался у меткого Серёги.
Парень наморщил лоб и сосредоточенно задумался.
- Коров, наверное, доят. Или ещё что-то..., - ответил за него более бойкий приятель.
- Вот так да! Вы что, не местные? - удивился я.
- Мы родились здесь, - обиделись ребята и отошли к магазину, где уселись на крыльцо и принялись обсуждать продавщицу, сбежавшую с работы за час до обеденного перерыва и не спешившую возвращаться к прилавку.
- Представляете, - заговорщически произнёс Серёга. - Вчера у Нинки дёрнул два стакана водки и ни в одном глазу.
- Палёная. Лучше бы у Коляна взял самогона. Глаза бы на лоб вылезли,-дал совет бойкий приятель и подростки со знанием дела заговорили о том, как отличить настоящее "пойло" от "палёного".

ХХХ

Лесовоз забрался на таёжное плато и шофёр, извиняющимся тоном произнёс, что сворачивает на деляну. И что мне надо ещё топать до Весёлого 28 километров.
На душе стало немного тоскливо, от того что не удалось добраться до конечного пункта на машине. Но я, как ни в чем не бывало, поблагодарил доброго человека и храбро соскочил с подножки. Вокруг громоздились высокие сопки, утыканные елями и кедрами. Рядом журчал мой попутчик, неутомимый ручей.

Посчитав, что мне всё-таки повезло с лесовозом, бодро двинулся вперёд. Зная, как редки здесь попутки, теперь надеялся только на собственные ноги. Так я протопал километров пятнадцать.

Неожиданный шум двигателя заставил меня остановиться. На всякий случай поднял руку.
Случайный джип остановился. Водитель приоткрыл дверцу и поинтересовался, сколько осталось до Весёлого. Я ответил, примерно, 12-13.
- Сейчас тебя подбросить не могу. Надо заглянуть в одно место. Можешь остаться и подождать, - произнёс водитель с лукавой усмешкой.
Машина, подняв клубы пыли, умчалась. А я подумал:"Куда ему ещё заглядывать? Вокруг одна тайга, ни каких веток до самого лесопункта. Обманул?"
Да, я не ошибся. Обманули меня мелко и довольно зло. Но большой обиды не почувствовал, ведь сам выбрал такую участь. До Весёлого дошёл легко и остановился на ночлег у пасечника из Находки.

Владимир ЧЕТВЕРГОВ

Таёжные петли

До вечера было ещё далеко. Но мы, утомлённые переходом по тайге от Тополёвого, решили искать ночлег в деревне Медвежий Кут. Подошли к одному из домов на окраине и услышали истошный крик:"Атас! Менты идут"! Дверь избы отворилась. Показался мужчина в майке, заправленной в брюки. За ухо он тащил к нам белобрысого подростка и приговаривал: "Какие же это менты? Ну-ка, извинись перед честными людьми".

Местный житель признался, что варит с женой самогонку, а сына поставил за сторожа, в случае чего. Вот пацан и сплоховал, обознался. Я успокоил человека, мол, самогонку давно разрешено изготавливать легально. Попросились переночевать и получили за приятную новость радушное приглашение.
Хозяин был готов тотчас проявить хлебосольство, однако мы с Алексеем уговорили отложить застолье на ужин. А сами пошли на речку Медведку к броду. Следует заметить, что Алексей отменный рыбак, удочка у него всегда под рукой. Ловит любыми снастями, причём, всегда удачно. К тому же у брода скорее можно остановить попутку и тогда мы, скорее всего, отложим дегустацию местного самогона и продвинемся к Находке ещё километров на 100.
Наш расчет оправдался. Едва Алексей поймал двух хариусов, на насыпи остановился УАЗ. Водитель сообщил, что везёт во Владивосток двигатель для "Катерпиллера". В Чугуевке ему подсказали короткий путь через Медвежий Кут. Но в тайге столько дорог наворочено,  запросто можно заплутать.
Мы согласились составить компанию до Слинкино, тем более по карте это совершенно прямая линия. Сначала по Медведке вверх, затем через перевал к истокам Сучана. А там Слинкино и через 120 км наша Находка.

Солнце висело высоко над сопками, дорога петляла вдоль речки. Когда-то этим маршрутом проходили охотники и собиратели женьшеня — вапанцуи.  Речка называлась Янчихэ и сливаясь с Янмутьхоузой, образовывала Улахэ. Дальше Улахэ сливалась с Даубихэ, образовывая известную всем Уссури. Кстати, название Янчихэ встречается в Приморье несколько раз, начиная с Хасана и кончая Тернеем.
Впереди показался бревенчатый мостик. Дорога и река почему-то, вопреки карте, раздвоились. Водитель наморщил лоб: "Куда теперь"? Стали гадать. Путь на Слинкино, вроде бы, главный, следовательно, более накатанный. К тому же, река Медведка, то же, вроде бы как главнее и шире. Была не была, двинулись через мост, вдоль более широкой речки!
Прошло часа четыре непрерывного движения. Солнце почти скрылось за вершины деревьев, а заветное Слинкино так и осталось в наших мечтах. Неожиданно впереди мы заметили в глубокой луже старенький "Жигуль". Два парня суетились возле с радостными возгласами. Ларчик открывался просто — полдня они проторчали посреди Уссурийской тайги, надеясь, что кто-нибудь их всё-таки выручит.
Ребята трудились докерами Восточного порта. Решили провести отпуск на лоне дикой природы. "Копейку" приобрели за 200 долларов. В случае чего, не жалко бросить. К слову сказать, я встречал старые брошенные машины на таких перевалах, что диву давался, как смельчаки смогли забираться на них по огромным валунам?
Куда мы едем, в каком направлении, сказать толком отпускники не смогли. Сами они ехали, пока едется. В общем, авантюристы, каких летом в Приморье полным полно на разных дорогах и тропах.

К полуночи наша кавалькада прибыла на какую-то огромную поляну. Возле вагончика приткнулись трелёвщик и автопогрузчик. На шум вышли два офицера — старший лейтенант и капитан. Гостям они несказанно обрадовались. Их часть заключила договор с лесоучастком на поставку дров. Офицеров послали проверить ход работ, а бригада всем составом сорвалась за получкой, да пропала на два дня. Бросить бы всё, но командир полка приказал без дров не возвращаться.
Капитан развернул на столе карту и разложил по полочкам, где мы заблудились и в каком направлении движемся. Вначале мы ехали совершенно правильно. Потом перебрались через мост и, вместо Слинкино, пошли на Ново-Сысоевку. А дальше опять ошиблись — впереди, километров через 20, находилась Муравейка. Но, по незнанию, мы могли завернуть и на тупиковый Маракун. Одним словом, капитан посоветовал нам располагаться на ночлег, чтобы поутру, на свежую голову, двигаться дальше.
Так мы и сделали с единственным отступлением. У ребят из Восточного порта багажник был забит под завязку водкой. В общем проснулись все на следующий день с громадным усилием, где-то к обеду. Часам к четырём водитель УАЗа довёз нас сыном до Муравейки и поехал дальше знакомым для себя маршрутом Анучино — Уссурийск - Владивосток. А мы с Алексеем потопали пешком на Слинкино.
Владимир ЧЕТВЕРГОВ

Они уничтожили моду

Жил в Находке японский коммерсант Исао Исида. Слыл самым известным иностранцем в городе, потому что предпочитал Приморье своей родине. Занимался поиском товаров для прибрежной торговли. Была такая бартерная отдушина в советское время. Мы поставляли за море папоротник, лес, мёд, кедровые орехи, они – медицинское оборудование, навигационные приборы, модную одежду и обувь, различные ткани.

Неслучайно сюда, на окраину страны, любили наведываться всякие знаменитости. Частенько давали концерты Муслим Магомаев, Валерий Ободзинский, Алла Пугачёва и София Ротару. В торгмортрансе, по блату, им выписывали разнарядку на джинсы, ветровки и аляски, кофты из мохера.
Исиду уважали журналисты, артисты, работники культуры. Нередко в его гостиничном номере в изобилии распивалось баночное пиво и сакэ. Исао очень любил исполнять народные русские песни. Поэтому из окон раздавалось на всю округу «Славное море священный Байкал», «Вот мчится тройка почтовая», «Сормовская лирическая» и тому подобное.
За двадцать с лишним лет коммерсант приобрёл множество друзей, но и недругов тоже. Мог, например, удивиться очередям за мороженым, придти на приём к первому секретарю горкома и предложить открыть дополнительно ещё 10 киосков. Не понимал, как это даже мороженое выпускается в плановом порядке. Освоил все марки автомобилей: «Запорожец», «Москвич», «Жигули» и «Волгу». Правда, когда появились иномарки, сразу пересел на старенькую «Тойоту-Карину».
За иностранцем денно и нощно вели слежку «неприметные» сотрудники КГБ. Когда Исида отъезжал в Хабаровск или Иркутск, переворачивали в его номере всё верх дном. Увы, ничего запретного не находили. И это давало повод считать коммерсанта сверхопытным шпионом империалистической разведки. Ждали только случая, чтобы схватить японца с поличным и разоблачить.
Был у Исао Исиды постоянный партнёр по бизнесу – заместитель начальника лесоэкспортной базы Иван Фёдорович Невмержицкий. Человек с природной коммерческой жилкой в голове. По образованию обычный ткач с Прикарпатья, говоривший по-русски с сильнейшим хохляцким акцентом.
И Ивана Фёдоровича и Исао Исиду беспокоило бестоварье в Союзе. За что ни возьмёшься, всё в дефиците. А Япония с её массовым производством «тряпья» совсем рядом. Но, опять же, плановая система не давала хлопцам развернуться. Любая поставка была ограничена точной циферкой. Даже оторопь брала, кто составлял подобную бухгалтерию и для каких целей? Однажды заместителя директора лесоэкспортной базы осенило. Что, если поставить японцам такой товар, какой в плане нигде не значится?
Поиск не заставил себя долго ждать. Наряду с сортовым лесом сибиряки и дальневосточники присылали бракованную древесину для производства щепы. Нередко это были замечательные брёвна с небольшим изъяном в комле или вершине. Иван Фёдорович организовал обрезку гнили и собрал несколько тысяч кубометров несортиментного пиловочника. Затем предложил господину Исао Исиде найти в Японии подходящий для бартерного обмена товар.
Спустя некоторое время к причалам торгового порта встал на разгрузку теплоход, доставивший из Иокогамы 10 000 тонн трикотина. Самого модного, лучшего и практичного, по мнению женщин СССР, материала на свете. Вагоны с товаром поползли в Москву, Ленинград, Киев, Харьков и Тбилиси. Трикотин заполнил пустые полки даже сельских магазинов. Купить заветный материал смог каждый желающий.
Эта операция позволила за один год уничтожить дефицит и саму моду на «лучшую» материю для вечернего платья. Но не медаль и не орден были наградой предприимчивому администратору лесоэкспортной базы. Нарушителя принципов плановой системы сначала привлекли к дисциплинарной ответственности, затем к уголовной.
Следователи КГБ заподозрили государственную измену и подрыв экономики страны. Они не могли взять в толк, каким образом из ничего был получен товар на миллионы советских рублей! Как оприходовать полученную из воздуха прибыль? Иван Фёдорович угодил за решетку. Исао Исида наконец-то был изобличён и выслан за пределы Советского Союза. Сотрудники госбезопасности за блестящее расследование запутанного дела получили звёзды, награды, и повышение по службе.
Понадобилось несколько лет, чтобы, как говорится, всё встало на свои места, белое назвали белым, чёрное чёрным. Японец вернулся в Находку реабилитированным и продолжил коммерческую деятельность. Иван Фёдорович Невмержицкий опять занял кресло заместителя директора. Но если Исао Исида вспоминал об эпизоде с высылкой со смехом, то Ивана Фёдоровича долго мучила обида на некомпетентность сотрудников компетентных органов.

Владимир ЧЕТВЕРГОВ

Мотылёк с обожженными крыльями

Знакомый всем философ из Кёнигсберга однажды выразился так: "Больше всего на свете меня удивляют две вещи — звёздное небо над нами и нравственный закон внутри нас". Ну, я думаю со звёздами всё ясно. А нравственный закон, наверное, и есть ангел-хранитель, уберегающий от дурных поступков и неразумного риска. Ведь каждый может припомнить случай, когда как-будто бы кто-то подсказал не делать того или иного, иначе пожалеешь.

Нравственный закон можно представить себе громадным опытом, накопленным человеком за сотни тысяч лет существования. Если просто, то это вроде избитых истин: не прыгай с обрыва вниз — разобьёшься, не суй руку в костёр — обожжешься. А если сложно, то это, сработавшая вовремя интуиция, позволившая избежать скрытой опасности.

Моему сыну, основателю журналов "Наши за границей" и "На краю земли", известному, как Евгений Коперник, 4 июля исполнилось бы 30 лет. Он не дожил до этой даты ровно полгода. 4 января в половине пятого утра погиб, возвращаясь с друзьями из ночного клуба. Смерть была очень странной. Как водитель с многолетним стажем могу сказать, что протиснуться в ту щель на машине не смог бы даже каскадёр. Надо было въехать боком на двух колёсах между двух берёз и аккуратно удариться виском об угол металлической эстакады.

Весь вид Жени демонстрировал безмятежность. Водитель сидел в кресле расслабленно, держа руль небрежно двумя руками снизу. Так обычно едут, когда дорога хорошо известна и совершенно безопасна, когда спешить, в общем-то, некуда, когда владеешь ситуацией на сто процентов.

Евгений начал самостоятельно водить автомобиль лет с 10, по просёлочной дороге на дачу. Это были разные машины, с автоматической и механической коробками передач, легковые и грузовые. Никогда не лихачил, не рисковал, действовал обдуманно.

Несколько лет он управлял микроавтобусом "Мазда". Старушка была довольно проходимой, вместительной, но частенько требовала вмешательства мастера. Это нервировало Евгения и после удачной продажи, был приобретён вэдовый "Легнум". Эта машина устраивала его во всех отношениях. Он даже признался, что слился с ней.

В тот злополучный вечер Женя готовился к встрече с одноклассниками. Мать, как всегда, предупредила его быть осторожным, беречь себя и, если придётся заночевать, обязательно поставить машину на стоянку. В 11 вечера я позвонил ему на сотовый, поинтересовался, определился ли с ночлегом и ждать ли его домой. Сын ответил, что определился и ждать не стоит.

После вечеринки, жена одноклассника обратила внимание на несколько растерянный вид Евгения и принялась вместе с мужем уговаривать остаться на ночь. Пыталась забрать ключи. Но тщетно. Впоследствии оказалось, что растерянный вид Жени был связан с потерей техпаспорта и прав. И даже, несмотря на это, он отправился и приятелем и знакомой девушкой в ночной клуб.

Остальное читатели уже знают. Усталый организм требовал отдыха. Глаза закрылись самопроизвольно. Смерть наступила мгновенно. Слава Богу попутчики остались живы. Врач, делавший вскрытие, показал мне результаты экспертизы. У водителя была лёгкая степень опьянения. Её могли дать всего два стакана пива или баночка коктейля.

Жизнь талантливого человека прервалась из-за чепухи. Евгений в тот вечер и ту ночь проигнорировал голос разума и все предупреждения об опасности. Его планы на нынешний год - построить дом, жениться, осуществить несколько заманчивых финансовых проектов — остались только в памяти у родителей.

Владимир ЧЕТВЕРГОВ

Корреспондент ТАСС

Мой собеседник, бывший уральский "пэтэушник" Леонид Виноградов, в настоящее время один из лучших корреспондентов своего ведомства. Автор нескольких художественных и документальных книг, в том числе, популярного на Дальнем Востоке англо-русского разговорника


- Леонид, расскажите, как начинался ваш путь в журналистике? Что повлияло на выбор будущего дела жизни?

Рейс в преисподнюю

Историю лучше учить не по учебникам. Воспоминания людей, пока ещё живых, пожалуй, лучшая летопись прошлых лет. Моряк Иван Александрович Клютков помнит время, когда в Находке на 20 тысяч гражданского населения приходилось 100 тысяч заключенных. Город представлял собой огромный пересыльный лагерь. Вот его рассказ:

- В мае 1944 года, окончив "шмоньку", я получил направление на пароход Гулага "Джурма". Построенное в Голландии в 1923 году судно обладало отменными мореходными качествами. В начале рейса, как правило, трюмы "Джурмы"загружались всевозможным грузом. Просветы трюмов, чтобы туда не проникли зэки, заваривались листовым железом. В твиндеках сооружались многоярусные нары, в районе первого-второго трюмов, из досок сбивался общий гальюн. Только после того, как все подготовительные работы заканчивались, и судовые механики докладывали, что паротушение исправно, разрешалось производить погрузку заключенных. Паротушение, если возникала "необходимость", было самым надежным оружием устрашения, усмирения тех, кто находился в наглухо задраенных твиндеках, то есть, верхних этажах трюмов.
Погрузку производили днем. Зэки поднимались по трапу по одному на небольшом расстоянии. Тянулись нескончаемой, однообразной серой чередой. У каждого за спиной висел мешок-сидор с жалким тряпьём. По тому, как они тащились, словно дряхлые старцы, с трудом передвигая налитые свинцом ноги, по всему их удручающе-жалкому виду угадывалось: рабы, покорное скотское стадо. На их серых лицах — ноль эмоций, окаменевшие, тупые маски. У тех, кому приходилось наблюдать подобную жуткую сцену впервые, возникало жгучее сострадание, душевная боль, пронзительная жалость, у иных на глаза наворачивались невольные слёзы.
Разительно отличались от основной безликой массы зэков "хозяева" лагерей — уголовники всех мастей: убийцы, насильники, бандиты, воры, блатные и прочая шваль. Самые главные, те что держали зону, щеголяли в начищенных до блеска "прохорях", в опрятных костюмах-тройках, чистых, глаженых рубашках. Принадлежавшие им тяжелые сидоры, горбатясь, волокли шестёрки. Бросались в глаза их сытые, самодовольно наглые, чисто бритые рожи. Вышагивали они нарочито неспешно, вальяжно, с напускным видом своей значительности и превосходства над всеми. Некоторые, полушутя, полувсерьез, подняв руку над головой и слегка пошевеливая ладонью, приветствовали толпившихся на мостике высоких лагерных бонз. Иногда между этими родственными душами возникала своя, только им понятная, веселившая обе стороны шутливая перебранка. Даже тем, кто не был посвящен в их жизнь, становилось ясно, что эти зэки — особые зэки, для лагерного начальства свои, ну прямо-таки, в доску свои. Особо роднила их навечно врезанная в сытые, грубовато-вульгарные физиономии высокомерно-презрительная, нагловато-брезгливая ухмылка, метка дьявола, свидетельствующая о въевшейся в плоть и кровь неуёмной тяге к насилию и жестокости.
В отличии от основной массы мужиков, другие зэки — уголовники, дебильная блоть, ссученные, обслуга, шестерки, лагерная придурь - вели себя развязно и шумно. Их шествие сопровождалось показушным весельем, глупыми, непристойными шуточками, перебранкой и толкотнёй. Однако лагерное начальство, снисходительно ухмыляясь, не пыталось вмешиваться и наводить порядок. Ну а как же иначе — свои ж, внутренние хозяева лагерей, ближайшие помощники. Их труд был особый и заключался в том, чтобы держать зэков-рабов в постоянном страхе, скотском повиновении. Награда же им — сытость и безделье.
Вскоре, при помощи буксира, "Джурма" отшвартовывалась от единственного в те годы свайного, деревянного причала Находки. Долгий, прощальный корабельный гудок, хрипловато-низким рёвом оповещал жителей и многочисленных узников пересыльных лагерей о том, что корабль-тюрьма вышел в очередной рейс на Колыму. Немногим "пассажирам" выпадет счастливая доля проделать обратный путь, возвратиться на родину из ада.
Всего через полгода пребывания на подобных судах большая часть экипажа настолько становилась бездушна и черства, что уже с каким-то тупым равнодушием взирала на то, что вначале подвергало их в ужас. Со временем они не только становились свидетелями зверств и преступных деяний, но и сами, вопреки своей воле, делались соучастниками гнуснейших преступлений. К тому же тот размах кровавых преступлений по отношению к узникам Гулага, вызывал у большинства моряков навязчивую веру в силу и непоколебимость власти, в её полную безнаказанность.
Рейс от Находки до Магадана продолжался шесть суток. Войдя в магаданский порт Нагаево, "Джурма" сходу пришвартовывалась к причалу и тотчас начиналась выгрузка. Первыми борт парохода покидали вольняшки, служащие системы Дальстроя. А вскоре по шатким ступенькам трапа, судорожно хватаясь за шаткие перила, с трудом сохраняя равновесие, на причал сходили зэки. С десяток доходяг, подававших признаки жизни, спускали вниз на сетках парашютах. На борт поднималась бригада зэков-бесконвойников, чтобы зачистить трюмы от грязи и трупов, выгрузить продовольствие.
И так из рейса в рейс. Из Находки в Магадан, из Магадана — в Соединенные Штаты. Рейсы в США, из сталинского Советского Союза можно было смело назвать рейсами из удушающего мрака на свет Божий. Иногда мне казалось, что наша железная громадина, пароход "Джурма", с каким-то судоржным надрывом, содрогаясь и вибрируя всем корпусом, торопится, рвётся вперёд, чтобы быстрее уйти от проклятых колымских берегов на необъятные просторы Тихого океана.
Те недавние дни жестоких и кровавых событий вскоре становились для нас так далеки и нереальны, что для многих уже казались ничем иным, как бредовым наваждением, кошмарным сновидением. Но стоило нам начать вскрывать трюмы, чтобы произвести их помывку, как тотчас из гулкой тьмы корабельного чрева пёр тяжкий, тошнотворный лагерный дух, вновь погружая нас в нестерпимо-колючий ужас, грубо отбрасывая назад, в недавнюю кровавую явь. Матросы, занятые уборкой трюмов, как-то сразу становились раздражительны, злы и грубы. И сколько бы мы ни полоскали трюм из брандспойтов морской водой, как бы долго его ни выветривали, та зловещая гулаговская вонь, стойкий, отвратительный запах насилия, крови и тлена были неистребимы.

Из записей в архиве Коперника

Мне нужен друг. Мне хочется иметь верного союзника, разделяющего все или почти все мои взгляды на жизнь. Мне нужен человек, которому небезразлично мое мнение и моя точка зрения. Также мне важно, чтобы этот человек имел собственное мнение о природе вещей и собственную точку зрения. Мне не нужна слепая последовательница и мне не нужна безответная жертва приложения моего остроумия. Мне нужен друг. Мне нужен добрый, чуткий человек. Нужна женщина, в принципе не способная к склокам и ссорам, как можно более беззлобная и мягкая. Ершистых феминисток просьба не беспокоиться понапрасну – вы не мой типаж, и я – не ваш герой.
А еще она должна быть нежной, любящей и как можно более мягкой. Всегда отвечающей нежностью на нежность. Всегда ласковой. А еще - теплой и желанной.
Верность важна, но не критична. Это означает отнюдь не возможность постоянных взаимных измен. Но еслибы таковая имела место, я, пожалуй, не стал делать из нее страшной трагедии. Горечь и обида имели бы место, желание мстить – нет. Скорее, я искал бы причину в себе, а не в ней.
Андрей, ты наивный мечтатель и идеалист, сказали бы мне друзья. Посторонние сочли бы меня простаком, не знающим жизни, а психиатры усомнились бы в моей вменяемости. Ведь я нарисовал идеал, женщину, которая в реальности существовать не может.
Не может, но существует, какой странный парадокс. Более того, она здесь, рядом, настолько близко, что я ощущаю аромат её волос. Она тихая, нежная, и страшно родная. И на все сто соответствует описанию выше. Хотите, верьте, а хотите - нет.
Я знал её с детства. И у нас, восемнадцатилетних, было чувство, большое, как Черное море, и глубокое, как самая старая шахта Донбасса.
Я работал на шахте, наскоро ужинал и ехал к ней. Каждый день, ну, или почти каждый. Мы проводили вместе много времени, мы наслаждались друг другом. И мы никогда не ссорились – она не давала повода и мягко уходила от конфликта, если он все же назревал.
В один прекрасный день я испугался. Испугался стать частью общего целого, ответственности, новой для себя жизни. Предстояла армия, два года разлуки и мучительного ожидания письма со словами «Прости, я встретила другого…».
Я испугался возможных насмешек и позора, статуса рогоносца и возможного разочарования. С таким же успехом я мог бы бояться цунами посреди пустыни или похищения инопланетянами...
Я вытер об нее ноги. Именно так. Я оскорбил человека, который, оказалось, был привязан ко мне, мелкому ничтожеству, всем сердцем, всеми фибрами души. Оскорбил публично, подло. И совершенно беспочвенно. А после этого перестал отвечать на звонки и всячески избегал случайных встреч. Мне, малолетнему ментальному инвалиду, казалось тогда, что так я сумею избежать проблем в будущем.
Вышло наоборот. С тех пор проблемы преследовали меня на каждом шагу, что бы я ни делал и где бы ни находился. Меня били «деды» и наказывали командиры в армии. Меня предавали друзья и «кидали» партнеры по бизнесу. Меня увольняли с работы на пике карьеры и лишали пособия по безработице в самый неподходящий момент, я заболевал, когда не нужно было, и был до одури здоров, когда стоило заболеть. Все мои начинания и многообещающие проекты превращались в тлен или их плоды доставались не мне. Кто угодно вокруг становился счастливым, но только не я.
Мне не повезло с женой, с профессией, с окружением. Не повезло также и моей жене, которая хлебнула со мной горя, не повезло стране, которая в моем лице приобрела совершенно нелояльного и безответственного гражданина, армии, потратившей на рядового солдата генеральский бюджет.
Я, пьяный до беспамятства, вываливался по трапу из самолета в Тель-Авиве, сидел в кутузке аэропорта Ларнаки, разорил дотла собственный завод, ломал и калечил жизнь родных и близких, живя при этом в роскоши и достатке.
Из тех, которые были ниже или слабее, я просто пил кровь, по мере возможности манипулировал людьми, жил не как-то, а кое-как. Пожрать и выпить, хорошо и дорого одеться, приложив минимум усилий – таков был мой девиз и жизненное кредо.
Так и жил я, говорящее растение-паразит, без понятий и без принципов, долгие двадцать лет. Четыре пятилетки, впрочем, пролетели как одно мгновение, не оставив ничего, кроме смутных воспоминаний и незначительных проблем.
Не знал я, хотя и должен был узнать, что все эти годы где-то жил человек, который продолжал любить меня, и все также был предан мне, уже не телом, но душой.
Двадцать лет и её взрослый сын, судя по всему, умный и порядочный молодой человек. Он никогда не поступит так, как поступил в его годы я. Потому что она воспитала его так, как воспитана сама. Потому что семя, посаженное в добрую почву, дает хорошие плоды.
Как бы я хотел отмотать время назад, очутиться вновь на том злополучном дне рождения, и не говорить того, что прокричал ей в пьяном угаре. Вместо этого я обнял бы ее, и увел домой. И не было бы кошмарной заграницы, этих муторных скитаний, жизни с нелюбимым и не нужным человеком. И не было бы ее мытарств и приключений на краю цивилизации, итальянских вояжей и многого другого. Была бы жизнь, пусть не шикарная, пусть не роскошная, но наша.
Как счастлив бы я был, каждое утро ощущая рядом ее нежную кожу, аромат ее волос.
К сожалению, время нельзя повернуть вспять. Увы, смертным это не дано.
Жизнь отдать готов… да я её уже почти и отдал. Только не ей, имеющей на нее все права, а непонятно кому. Ей не осталось почти ничего. Так, какой-то тип с непонятным прошлым и туманным будущим.
Я редко отдавал долги. Старые долги я не отдавал ни разу. Но этот долг я должен отдать. И это будет нелегко. Я должен ей двадцать лет. Двадцать лет ее молодости, два десятилетия спокойной жизни с любимым человеком, в радости и душевном спокойствии, которых я ее лишил. В пересчете на жизнь после сорока 20 лет конвертируются в сорок, и это по самому минимальному курсу...
Дашь ли ты мне льготный тариф? Скостишь ли срок хотя бы на пару лет? Простишь ли, поймешь? Не знаю, сможешь ли, даже с твоим ангельским характером. Но если сможешь, я буду стараться.
Ты ни в чем не упрекнула меня после нашей встречи. Ты не рассказывала о своей нелегкой жизни и мытарствах в эти 20 лет. Ты щебетала о чем-то веселом, а я думал о твоей душе, огромной, как самый большой океан, о сердце, сумевшем каким-то чудом сохранить частичку такого идиота, как я. Я тотчас же вернулся назад на два десятка лет и понял всё. Я понял, что натворил тот инфантильный юноша. Он разрушил сразу две жизни, свою и твою. Прости, и дай мне возможность вернуть тебе хоть кое-что. А может быть, я сумею вернуть больше...
Автор неизвестен

Любовь и пистолет

Судьба свела нас вместе. Меня, корреспондента краевой газеты «Красное Знамя» и майора КГБ Виталия С., ожидавшего увольнения, после ГКЧП. Я знал его давно, если вспоминать с каких пор, то понадобится отдельный рассказ. Собственно, он не столько служил, сколько играл роль. Откровенно валял дурака и получал за это неплохую зарплату. Официально был председателем комитета солидарности стран Азии и Африки в Находке. Встречал иностранных «передовых» учёных, профсоюзных лидеров, партийных деятелей, устраивал диспуты в местном Интерклубе.
В одной из командировок в Японию Виталий приобрёл рефрижератор на две тонны и не знал, что с ним теперь делать.

 Я к тому времени уже был опытным кооператором, имел опыт купли-продажи. Сошлись на том, что вместе будем приобретать товары, а это прежде всего продукты питания, и развозить их по магазинам Приморского края. Прибыль делить пополам.
Где мы только не носились, в каких только переделках не бывали. Однажды ехали с грузом шампанского из Спасска-Дальнего в Арсеньев. За окнами морозец под 25, позёмка метёт через дорогу, а нам в кабине тепло, уютно и весело. Друг рассказывает о своих профессиональных историях, я – своих. А вспомнить обоим есть что, до бесконечности.

Проезжаем мимо деревни Татьяновки, видим, издали, стоит на обочине фигура. Точнее, баба в тулупе, шалью на голове. Ещё успели удивиться, как так, ведь дальше тайга на 50 километров и лишь затем, следующий населённый пункт - Яковлевка. Уже вечереет. Зачем рискует человек, избрав попутку средством передвижения?
Остановились. Помогли забраться в кабину. А когда женщина сняла тулуп и платок, увидели, что к нам напросилась в попутчики не просто молодая женщина - красавица с роскошными косами, аккуратным носиком, чёрными бровками, синими глазками и пухлыми губками. Вдобавок, дама оказалась очень неразговорчивой и на вопрос, какова причина столь странной поездки, ответила, едва открыв рот, мол, так надо.
Едем, молчим, хотя любопытство разбирает, да и молчать, в общем-то, неудобно. В районе 30-го километра, у карьера, Виталий притормозил. Попросил даму выйти из кабины. «Одеваться?» - поинтересовалась она. «Нет смысла», - усмехнулся друг, доставая из нагрудной кобуры табельный пистолет. Женщина побелела, словно снег и на полусогнутых ногах вывалилась на обледеневшую площадку. Мой компаньон подхватил попутчицу под локоток и повёл ближе к месту выработки камня.
«Убивать будете?»,- прошептала бедолага. «Угу»! - ответил Виталий без иронии. Потом сбегал к валуну, поставил на него консервную банку и вложил оружие в руки «жертве». «Прицелься в банку и стреляй». «Но я никогда еще этого не делала». Друг объяснил, показал, как целиться и посоветовал стрелять, словно в своего злейшего врага.

Раздался хлесткий выстрел, банка слетела с постамента. «Ты в кого стреляла?» - поинтересовался я. «В своего мужа!» - прозвучало в ответ. Мы удивлённо переглянулись. Затем нашли еще несколько банок и постреляли в своё удовольствие.
Происшествие, вначале так напугавшее, раскрепостило нашу спутницу и словно сдружило. Аня откровенно рассказала о себе, о пьянице-муже и работе врачом в Шмаковском санатории. Именно здесь она познакомилась со своим настоящим любимым, капитаном буксира, работающим в порту Ольга. Сейчас, накануне Нового года, женщина, бросив постылого, вдруг решила добраться к своему избраннику на перекладных, чтобы вместе отметить праздник.
Мы ахнули. Вот это авантюра! Ну, ладно, до Татьяновки от трассы Хабаровск-Владивосток рукой подать. Дальше-то как! Автомобили на таёжных дорогах в то время были ещё редкостью, автобусы ходили через день-два, а всего необходимо преодолеть километров 500. Проехали Яковлевку, в Варфоломеевке притормозили у поворота на Кавалерово. На всякий случай спросили у прохожего, давно ли ушёл автобус. Оказалось минут десять назад.
Не раздумывая, развернулись и, вместо направления на Арсеньев, рванули в сторону Кавалерово. Перегнали автобус и затормозили корпусом своей «рефки». Разъяренный водитель выскочил для разборки с нами, держа в руках увесистую монтировку. Мы бы тоже могли достать кое-что и даже показать магические корочки майора КГБ. Вместо этого, Виталий вежливо извинился и кратко объяснил ситуацию. Водитель автобуса понимающе кивнул: «Салон переполнен, но пусть садится рядом, в кресло напарника. Разве против любви попрёшь!»
Виталий попросил ещё задержаться на две минуты. Достал две бутылки шампанского из кузова, вручил шофёру и Ане. Поздравил с наступающим. Мы попрощались, пожелали всем удачи и двинулись дальше реализовывать товар.
Владимир ЧЕТВЕРГОВ

Боевой поход

Нас, солдат срочной службы было трое: пеленгаторщик Олег Сулейманов, "слухач" Витя Легунов и я — радист-двухсторонник. Руководил группой лейтенант Чернышев. На научно-исследовательский корабль мы поднялись по трапу ночью в бухте "Витязь". По заданию командования армии, предстояло пройти вдоль побережья Китая и провести пеленгацию военных объектов потенциального противника. Хотя, какого потенциального? Несколько месяцев назад закончились бои на острове Даманском, погибли наши ребята. Обстановка на границе накалялась.

Нашей задачей была разведка с моря. До сих пор это делалось только с суши. В центре Приморья находился штаб полка. Вдоль границы располагались небольшие подразделения-"точки", снаряженные специальной радиотехникой. "Слухачи" прослушивали определенные частоты, записывали все переговоры между военными частями китайцев. Пеленгаторщики бросали пеленг и засекали передающее устройство. Точка пересечения нескольких пеленгов позволяла точно установить место нахождения вражеской радиостанции. По особенностям сигналов и радиограмм определялся род войск частей. Таким образом, в штабе составлялась точная карта всех воинских группировок противника.
Корабль медленно двигался вдоль побережья. Через каждые сто миль становился на якорь. Мы находились в большой каюте с аппаратурой, здесь же спали и ели. Боевая вахта длилась 12 часов. Затем валялись на кроватях и маялись от безделья, глазея в иллюминаторы на далёкий берег и проходящие мимо пароходы. Связь с командой судна держал лейтенант Чернышев. Точнее, он общался с корабельным офицером-особистом. Это общение носило странный характер. Обычно после ужина командир группы объявлял нам, что идет на сверку карт. Часа через три возвращался вдрызг пьяным. Валился в постель и храпел до утра.
Однажды Олегу Сулейманову и Вите Легунову взбрело на ум сыграть с лейтенантом злую шутку. Когда тот крепко спал, хлопцы вылили под него несколько кружек воды. Чернышев проснулся обескураженным, не знал, чем объяснить нам происхождение огромного мокрого круга на простыне и матрасе. Я пришел на помощь и дружески сказал: "Товарищ лейтенант, чего не бывает по пьянке? Каждый из нас может оказаться на вашем месте". Чтобы замять инцидент и не распространять слухи, сошлись на двух литрах спирта.
В дальнейшем наша морская миссия носила более оживлённый и веселый характер. Лейтенант Чернышев не отрывался от коллектива, не удалялся по вечерам к особисту с техническим спиртом. Его воспитательная роль была как никогда высока. Судя по радиограмме, и командование армии было довольно результатами радиоразведки с борта корабля. По окончанию экспедиции особист торжественно вручил каждому из нас по значку "За дальний морской поход".

В бухте "Витязь" высаживались в сумерках. Матросы шептались, что теперь солдатиков ждут ордена. Однако действительность оказалась более прозаичной. Наградили лишь лейтенанта Чернышева. Ему прикрепили на китель юбилейную медаль "100 лет В.И. Ленину". А наш поход, насколько знаю, оказался первым и последним в истории Новосысоевского полка связи.
Олег Сулейманов, Витя Легунов и я дали подписку о неразглашении военной тайны. Но после похода минуло более сорока лет. Мы живём в другом государстве и в другую эпоху. Поэтому без угрызений совести я рассказываю теперь о том, что осуществлял разведку за суверенным Китаем, не вторгаясь в его пределы, на борту научно-исследовательского судна.
Кроме того, появилась возможность извиниться перед лейтенантом Чернышевым за ту давнюю, невинную солдатскую шалость. Совершенно случайно, мы встретились с ним в поезде "Ново-Чугуевка - Хасан" в 1981 году, он стал главным инженером полка, подполковником. Я — собственным корреспондентом краевой газеты "Красное Знамя". В купе, за бутылкой вина, я не посмел раскрыть офицеру суровую правду о "подмоченной" репутации и он чувствовал себя перед бывшим подчиненным несколько смущенно. С тех пор наши дороги не пересекались ни разу. Теперь я искренне раскаиваюсь в содеянном. Лейтенант, извините меня и моих товарищей. Дай Бог Вам здоровья!
Владимир ЧЕТВЕРГОВ